костер оставался между ними.
Черный Меч явно не шутил, он был совершенно серьезен, когда выдвигал свое нелепое требование — чтобы их обвенчали по-настоящему. Сердце девушки забилось чаще, и, когда Черный Меч снова сделал попытку приблизиться, потрясение Розалинды перешло в настоящую панику.
— Мне достаточно и того, что я уже знаю о тебе! Ты низкорожденный вор и… убийца!
Их разделяло пламя костра, и, освещенный этим пламенем, он казался Розалинде подлинным демоном, посланным, дабы превратить ее жизнь в ад: огромный и могучий, он обуздал на время свой лютый нрав, но от этого не стал менее опасным. А она… чем она могла защититься от него? Черный Меч снова улыбнулся, но уже холоднее и насмешливее.
— Скажите мне, леди Розалинда, — спросил он, с особенной издевкой признося это обращение, — что вас тревожит сильнее? То, что я, по вашему мнению, преступник, или то, что низкорожденный? — Так как девушка не отвечала, а только настороженно смотрела на него. Черный Меч продолжал:
— Будь я преступником благородного звания, вы снизошли бы к моему предложению? Или, быть может, окажись я низкорожденным, но честным, — вы сказали бы «да»?
Доведенная насмешкой до белого каления, Розалинда не стала ходить вокруг да около:
— Едва ли стоит об этом говорить, поскольку ни честностью, ни знатностью ты похвалиться не можешь. Лучше бы тебе удовольствоваться конем и мечом, потому что это самое большее, на что ты можешь рассчитывать!
И в этот полный напряжения момент Клив застонал, повернулся и, резко дернувшись, сел.
— Миледи?
На лагерь упала тишина. В неровных отблесках догорающего костра фигура каждого золотым ореолом вырисовывалась на фоне окружающей тьмы. Еда была готова, но никто к ней так и не притронулся. В костре треснуло полено, и с коротким шипением взметнулся вверх язык пламени. В лесу уже начали свою перекличку ночные птицы, вечерний ветер нес прохладу и придавал сил. Но самый воздух, казалось, потрескивал от нарастающей враждебности, столь чуждой и неуместной в этом мирной прохладе.
— Леди Розалинда?.. — снова вопросительно произнес Клив, переводя взгляд со своей госпожи на мужлана, что так угрожающе возвышался над костром. Лицо юноши посуровело, и, сделав отчаянное